Мы сидим с Еле­ной Саенко в ма­леньком ка­фе на станции «Та­русская». За окнами хлопьями валит снег, а перед нами стоит чайничек молочного улуна, заказанный, чтобы согреться.

Говорить с матерями и женами погибших всегда безумно тяжело. И, признаюсь, ни серьезный журналистский опыт, ни время в этом не помощник: боль каждой героини, каждое ее слово всегда пропускаешь через себя, а потом, вглядываясь в пустоту белого листа, долго собираешься с силами, чтобы слова сложить в предложения.

— Валера не позволил мне его провожать. Сказал, что не успею, так как они отъезжали из Тулы. Поэтому в тот день, 6 сентября 2024 года, с ним был только брат, — показывая фотографию сыновей, говорит Лена.

Близнецы Виталик и Валера только внешне похожи друг на друга. На самом деле это две полные противоположности. Виталий, как и полагается старшему брату (он родился на пять минут раньше), более уравновешен и рассудителен, а вот Валерий — принципиальный, в хорошем смысле упертый: если решил ­что-то, то его никто не остановит.

— Мне вообще про Валеру в роддоме врачи сказали, что не выживет. Он родился маленьким, слабеньким, с кучей заболеваний. Вес совсем не набирал: в два месяца весил два килограмма. А потом начались операции, бесконечные наблюдения у врачей. Но, несмотря на это, с раннего детства он был просто мальчишкой-­катастрофой. Если пойдет Валера гулять, то обязательно с ним ­что-то приключится: залезет на дерево — зацепится за него, начнет качаться на качелях — обязательно с них упадет. А в 11‑м классе спрыгнул с крыльца школы и получил компрессионный перелом позвоночника. Его уже все в нашей больнице знали. Шило было такое!

Поднимать детей приходилось в непростое время. Мальчишки родились в 1994‑м, в самый развал некогда мощной державы. Чтобы ­как-то выжить, семье пришлось бросить все и практически ни с чем уехать из Казахстана в Россию. Обосновались в Заокском районе Тульской области, но и здесь приходилось очень тяжело — родители брались за любую работу, чтобы просто прокормить детей. Однако те самые суровые реалии и формировали характер мальчишек, которые с детства знали и цену каждого заработанного руб­ля, и цену человеческих отношений.

Срочную службу Валерий Саенко проходил в Архангельской области, в Плесецке. Демобилизовался в июне 2015 года, а потом в декабре того же года заключил контракт с Министерством обороны, неся службу в 51‑м парашютно-­десантном полку. Обучался в Омске на наводчика боевой машины, чем безмерно гордился. Но, прослужив четыре года, решил вернуться домой, в родной Заокский район, где пошел работать на ЗСК «Полимер-профиль».

Наступил роковой 2022 год. Получив повестку, Валера направился в военкомат. Пробыл там почти целый день. Ближе к вечеру ему сообщили, что он зачислен в резерв, то есть нужно ждать следующую повестку. Но в 2024 году, когда на Курскую землю ступил сапог укрофашиста, оставаться безучастным Валера уже не мог и добровольно отправился в военкомат заключать контракт.

— Отговаривать его было бесполезно, — вспоминает Елена Саенко. — Сын мне говорит: «Они зашли на нашу землю, убивают гражданских, гибнут молодые пацаны, которые ничего не умеют. А я умею, меня учили, меня к этому готовили, потому я должен быть там. Не могу сидеть дома. Я — воин!» Он пошел полностью подготовленным, экипированным. Все себе купил сам: начиная от носков и заканчивая бронежилетом.

Сначала «Седьмой» (позывной Валерия Саенко) три недели находился в учебке на территории Луганска, потом уже начались серьезные задания. Новые товарищи, новые впечатления и безмерное счастье от того, что службу несет в элитном военном подразделении — в разведке. Командование предложило ему пойти учиться на лейтенанта. Обо всем этом он постоянно рассказывал своей маме, умолчав, правда, как о своем ранении, так и о подвиге, который Валера совершил в одиночку.

О том, как ее сын — младший сержант, разведчик-­снайпер первого разведывательного отделения 3‑го разведывательного взвода разведывательной роты встретился один на один с вражеским БМП, она узнает намного позже от его боевых товарищей. Безутешная от горя мать будет бесконечно перечитывать сухие обез­личенные строки официального сообщения в телеграм-­канале «106‑я гвардейская дивизия ВДВ», опубликованного 26 октября 2024 года, в котором рассказывается о противостоянии ее «Седьмого» с бронированной машиной: «Боевики 21 ОМБр ВСУ попытались пересечь границу в районе н. п. Новый Путь с применением редкой шведской БМП Strf 90 (SV 90), бронемашина сразу же подорвалась. Выжил лишь командир экипажа, убежав прямо в плен к нашим бойцам».

— Я узнала сама о том, что сын погиб. Сама же забирала его из морга. Мы изначально были с ним на связи, и когда в десятых числах декабря спросила, как у него дела, он коротко ответил: «Готовимся». 19 декабря пишу — не отвечает. 20, 21, 22, 23 декабря — не отвечает. 24 декабря ребята по волонтерской линии мне сообщили, что Валера — «трехсотый» (раненый): оторвало ступню, он не один, находится в укрытии и все необходимое у них есть. Но я уже понимала, я чувствовала, что сына больше нет.

Курская область, Суджанский район, окрестности деревни Дарьино. В ночь с 19 на 20 декабря группа, в состав которой входил «Седьмой», выдвинулась на задание. Передвигались медленно, чтобы не дать себя обнаружить. Но… раздался хлопок — Валера подорвался на «Лепестке». Сразу же налетели «птички», и, чтобы спастись, ребята укрылись в трубе, врытой в землю. БПЛА неустанно пасли бойцов. День сменялся ночью, далее начинались следующие сутки. 23 декабря с помощью коптера удалось сбросить носилки для эвакуации Валеры. 24 декабря группа предприняла вылазку с дальнейшим отходом, но вынырнувшая из неоткуда «Баба-­Яга» (украинский дрон) начала прицельно убивать. Валера принял на себя прямой сброс смертоносной начинки.

— Мне хочется спросить тех, кто это делал: вы же видели, что на носилках несут раненого человека, что он уже инвалид. Зачем вы добиваете? Я понимаю, что идет вой­на, но разве так можно? — захлебываясь от слез, задает вопрос Елена, ответ на который мы никогда не получим.

Гибель сына никто не подтверждал, но и не опровергал. И так хотелось верить, что все образумится, что Валера вернется. Но сердце матери говорило об обратном…

Перестал чувствовать близнецовую связь и Виталий. В свою очередь он рассказал, что ночью 24 декабря у него были нестерпимые боли в области живота. Никакие таблетки и средства не помогали. В ­какой-то момент он явственно ощутил рядом с собой присутствие брата, открыл глаза, но Валеры, конечно же, не было. На утро Виталий начал поиски брата.

Официально гибель Валеры Саенко подтвердили только 27 февраля, когда удалось наконец эвакуировать в медроту его тело и тело второго бойца, погибшего вместе с ним. До этого больше двух месяцев Елена жила в бесконечных поисках.

— Я позвонила направленцу, и он мне ответил: «Я глубоко сожалею, но ваш сын поступил». А далее Павел, так его звали, сообщил, что Валеру привезут домой ­где-то через десять дней после всех необходимых процедур. Вы представляете? Через десять дней! Я его два месяца искала, он уже рядом, в Ростове, и не известно, когда привезут. Господи, мой ребенок уже и так столько мучился, а тут еще ждать!

Направленец — это военнослужащий, прикрепленный к моргу в Ростове-на-­Дону, отвечающий за направление (несколько частей). Общается с родственниками, разыскивающими бойцов, отвечает за доставку, идентификацию тел, опознание, отправку к месту захоронения. Встречает и сопровождает родственников при опознании в морге.

Руководитель Елены, ни слова не говоря, выделил машину, взяв на себя все расходы на дорогу, и ранним утром она уже была на месте, в Ростове-на-­Дону.

— Заезжаем за ворота, и перед нами открывается огромный ангар. Я держалась, верите? Я держалась. Руки так сжала, что потом от ногтей остались раны. Я же не истеричка. Я же приехала за сыном! Встретил тот самый Павел, с кем все эти дни я была на телефоне. Подводит меня к трем гробам, которые готовят к отправлению. Он указывает на крайний: вот этот. Я смотрю, сопровождаю гроб в машину. Погрузили. Направленец выдал венок от части, берет и поворачивается ко мне. Я вижу по его лицу, что он очень устал, но, несмотря на это, очень подробно рассказал мне, как нашли Валеру, как произошла его гибель и в самом конце строго заявил: «Гроб не вскрывать! Вы меня слышите, гроб не вскрывать». А я ничего не понимаю, все спрашиваю, почему мне нельзя увидеть сына. «Вы понимаете, у него прямое попадание, мы не смогли его даже одеть. Но вы не переживайте, мы форму и крестик в гроб положили, все сделали, как положено. Его мы завернули в простыню». Нет, я не плакала. Даже не знаю, откуда брались силы. Попрощалась с Павлом, поблагодарила его за все, села в машину. И тут меня накрыло. Я кричала, плакала… Представляете, я везу своего сына… в гробу.

Он с твердой уверенностью писал матери о том, что по возвращении поменяет машину, купит квартиру, обязательно женится и что у него все получится, ведь он — «Седьмой». Во-первых, это число в разных сферах имеет символическое значение, во‑вторых, он родился 7 сентября…Похоронили «Седьмого» 7 марта 2025 года.

Тогда казалось, что на похороны собрался весь поселок:  было очень много людей. Приехали и старые друзья из других городов. Его любили все. Любили за доброту, отзывчивость и за ту самую принципиальность, которая в наше время становится редким качеством. В день похорон стояла невыносимо холодная погода, ветер трепал и срывал российский триколор и голубой берет с крышки гроба.

— Я взяла в руки берет и дальше несла его сама. Зазвучал гимн России. Почетный караул отдал воинские почести. Стали опускать гроб, а у меня такой ступор! К­то-то сзади меня толкнул и сказал: «Брось горсть земли». Почему родители должны хоронить своих детей? Почему?.. А на следующий день, когда я приехала на кладбище, стояла идеальная тишина. Солнышко светило, пели птички, был легкий морозец и никакого ветра — душа его упокоилась с миром.

Молочный улун в чайнике уже давно остыл, и мы пьем его холодным, чтобы заглушить боль в горле от давящего комка. А в моей голове все крутится и крутится мысль: сколько еще придется писать о наших погибших ребятах, сколько еще придется мне терзать сердца матерей и жен, прося рассказать об их родных, перешагнувших в вечность? Но я знаю, как это нужно, как это важно… Просто завтра все забудется, и наши дети не будут знать ни о специальной военной операции, ни о двух чеченских вой­нах, ни об Афгане.

— Вы знаете, а я чувствую сына, — говорит Елена. — Сначала думала, что схожу с ума, но вот сегодня и отец Валеры подтвердил его невидимое присутствие. Он у нас очень любил перышки. Найдет перо и начнет его гладить, прикладывать к себе. Поэтому мы с Виталием, его братом, на памятнике вместо гвоздик попросили изобразить два пера. И вот недавно я сделала в квартире генеральную уборку, вылизала все. Тут прихожу, а у меня посредине ковра лежит перо, при этом в доме ни одной перьевой подушки. А сегодня такая же история произошла и с Игорем, отцом Валеры: он нашел перо в его комнате. Мы понимаем, что наш сынуля с нами рядом.

За окном снег продолжает валить белыми хлопьями, укрывая собой землю. Медленно, чтобы не увязнуть, по дороге едут машины. Да, жизнь  продолжается, и кажется, что нет никакой вой­ны, нет никаких слез. Но это только кажется.

— Вы спра­шиваете, откуда у меня силы дальше жить? По одной из теорий, каждому человеку  перед тем, как он приходит в этот мир, показывают весь его жизненный путь. Если он соглашается, то тогда приходит на землю и проживает ту самую жизнь. Если нет, то он не рождается. Мне дает силу мысль, что Валере показали его жизненный путь, именно поэтому он всегда говорил: «Я — воин! Я должен идти туда». Значит, он согласился на этот путь. И мне, соответственно, показали мой путь, и я согласилась с тем, что буду хоронить своего сына, что понесу эту потерю. Поэтому я и должна пережить все это и не имею права опозорить Валеру.